23/11/2015

«Музыкальная жизнь»: Партитура, ставшая кардиограммой

 

В день памяти Чайковского Владимир Федосеев сыграл Шестую симфонию почти натуралистично

Автор: Сергей Бирюков

То, что на программы Владимира Ивановича Федосеева надо ходить, очевидно всякому ценителю классической музыки. То, что надо ходить на его программы, посвященные Чайковскому, очевидно в квадрате — об особом отношении маэстро к музыке нашего национального гения говорит уже само наименование коллектива, возглавляемого им свыше четырех десятилетий: Большой симфонический оркестр имени Чайковского. Наконец, то, что надо идти на программу, где Владимир Иванович играет Шестую симфонию, и программа эта назначена на 6 ноября, день памяти Петра Ильича — очевидно в кубе. По крайней мере, для автора этих строк, отменившего ради концерта БСО множество других интересных походов.

В этом году на Чайковского нагрузка особая: 175 лет со дня рождения. Удивительно — уж, казалось бы, куда больше: ему, нашему «музыкальному всему», исчезновение из программ точно не грозит. Однако играют Петра Ильича (как и других сверхпопулярных композиторов мира) крайне выборочно и неравномерно. Из шести симфоний  в основном последние три, из десяти опер — опять-таки самые популярные три... Да и в каких редакциях — зачастую не авторских, заметно искажающих композиторский замысел. Даже хрестоматийный Первый концерт мы, оказывается, знаем не в оригинальном виде, а в редактуре Александра Зилоти. В этом смысле юбилейный год многое открыл — да тот же Первый концерт, сыгранный, наконец, Андреем Коробейниковым и оркестром Владимира Федосеева во второй авторской редакции — с мягкими арпеджио вместо забойных аккордов в начале, с непривычной вязью разработочных ходов в финале.

Правда, на сей раз Федосеев вроде бы Америки не открывал: и оркестровая сюита из «Евгения Онегина», и Скрипичный концерт, и та самая Шестая симфония — музыка крайне известная. Вот только как ее сыграть.

Не буду особо останавливаться на первых двух сочинениях. Если честно, всё первое отделение я воспринял как большое вступление к Шестой симфонии. Какой явит нам Федосеев эту симфонию-сфинкса, которая и первым своим слушателям не далась (известно, что премьера в Петербурге обернулась полупровалом), и последующие поколения слышали в ней самое разное — от литургии без слов до смертного вопля человека, потерявшего Бога...

Владимир Иванович не обманул ожиданий. В том смысле, что представил совсем неожиданное прочтение шедевра.

Первое впечатление — все темпы здорово посажены. В главной теме первой части — никакой лирической легковесности, она словно изначально скована потусторонним холодом. Зато побочная, наоборот, вырастает до мощной романтической поэмы, которую можно сравнить разве что с «рассказом Франчески» из «Франчески да Римини». Сковываемая смертной стужей разработка, лишившись привычной торопливости, проявила свое сложнейшее полифоническое плетение, вызвав лишний раз восхищение технической виртуозностью Чайковского. Мелькнул после вьюги-разработки призрак побочной темы — и на удивление бодренькая кода (обычно дирижеры в этом месте напускают мистического тумана) завершила часть нехитрым маршиком: душа, испытавшая удар, словно одеревенела.

Квазивальс второй части, эти знаменитые чуть прихрамывающие пять четвертей, предстал опять-таки без обычной тоскливой вуали, в нем даже почудилось что-то вроде слегка пародийных гросфатеров из балетов Петра Ильича. А скерцо — вечный предмет споров, чего здесь больше, торжества равнодушной жизни или разгула инфернальных сил — прозвучало настолько мощно, с такой оглушительной канонадой ударных, что даже возникли ассоциации с вполне положительной музыкой увертюры «1812 год». Для Федосеева это, похоже, именно марш жизни, без всякой «мышино-крысиной» подоплеки — человечество бодро шагает, а если кто ослаб и упал — ну не виновато же оно, не уследишь за всеми, кто попадается под ноги. Как говорится, ничего личного.

Наконец, финал. Оставив за скобками разговор о технических проблемах (где-то хромал баланс групп, но это частности), отметим, что здесь Владимир Иванович, пожалуй, наиболее традиционен. Да и как еще трактовать эти струнные рыдания, это гениальнейшее выражение отчаяния, равного которому нет ни до Чайковского, ни после него. Шестая — бесспорно, кульминация трагизма в музыке, ничего более страшного о человеке перед лицом смерти не написано даже в ХХ веке.

Только одно необычное решение позволил себе дирижер, но такое, которое стоит многих: в конце контрабасы не тушуются в пианиссимо, а истово рвут струны в пунктирном ритме, который вдруг вытягивается в звук-горизонталь, как бывает с кардиографом в момент остановки сердца. Петр Ильич словно предугадал этот шокирующий прием, распространенный в современном кино, — задолго до эры кардиографов, да и до самого кино.

Слишком жестко и натуралистично?

А может быть, просто предельно честно? Ведь Чайковского вправду преследовала мысль о неотвратимости смерти. И она вправду настигла его через девять дней после премьеры. Наверняка он предчувствовал скорый конец. А мы благодаря Петру Ильичу знаем, что испытывает человек на таком пороге. А Федосеев нам это без обиняков сказал.

Во всем переполненном Большом зале Московской консерватории для меня камертоном была реакция на исполнение Полины Ефимовны Вайдман — человека, который знает о Чайковском едва ли не больше, чем кто-либо на свете. Знаменитая исследовательница из Клина, редактор ныне выходящего академического Полного собрания сочинений Чайковского была в восторге, находила в работе Федосеева очищение от редакторских наслоений, сделанных после смерти композитора Эдуардом Направником и другими дирижерами. Владимир Иванович скромно улыбался и не возражал.